Зима

Зима. Подвела к общему знаменателю, расставила над нами все точки, между нами все возможные запятые, дефисы и тире, подытожила, суммировала, помножила и разделила. Сложились все многочлены и биномы, формальные тождества и нерушимые союзы. Встали коркой былые обиды, новые осторожничают, не спешат, но не скрывают близкого своего присутствия. Зачем им спешить - от них не убежишь в тяжелых ботинках, да по скользкому льду. Лед. Как зеркало, но точней, как бритва, но острей. Нет, не даст смыться прочь, забросает отражениями, запугает прочностью, а потом - в самый последний момент, который решающий, который - последний дюйм - хряск! Потеряешь себя, забудешь самое главное, а что - уже не помнишь. Но забудешь обязательно, нельзя так - не забыть.

Зима забрала все. Ладно тепло, ладно свет, но ведь все забрала - ВСЕ. Вобрала, не поперхнувшись, всю пыль прежних мыслей, чувств, желаний, личных отношений, деловых сношений. Голый и замерзший стоишь каждую зиму. Спеша укрыть наготу и согреться, гребешь под себя все, тянешь на себя все одеяла, колешься, режешься, а в конце все равно рыло в пуху. Кругом виноват, перед всеми неправ, черен, грязен, как сволочь, а на физии дурацкая улыбка. А кому жаловаться на зиму, она сама подневольна. В плену у времени. А времени что? А ничего, дрожит себе время минутными стрелками на каждой поверхности, скрипит прорвой ржавых петель, уймой тощих стен свистит на ветру, громыхает тоннами строек, звенит слепым чоканьем стопочек. И нет у него ни языка, ни принципа действия. Возопишь к нему - не ответит, не поймете вы друг друга вовек.

Сидишь на голых ветвях, не смыслишь ни черта в элементарных понятиях, опустошен, вечно недоволен -
(досрочно уволен)
все силы на удержание равновесия. Слушаешь звуки польки из ближних окон, бравурные марши с той стороны. Ветер. Что нам ветер, в одно ухо влетело, в другое вылетело, с глаз долой, с ближней ветки вон, вон туда вниз, там Тебе место, у вьюжной пороши, у корней, кипучих ключей, где опавшая листва услужливо собрана сварливым дворником в три кучи (уложены порядком, листок к лепестку). Найдется там место и для венчика из белых роз, и для всех других венков и венценосцев, для сирых и скудных умом и карманом, для веселых и блажных, для похмельных и хмельных, недужных, ненужных, запаянных в цепи и для нас.

Внизу разостланным галстуком кремнистый путь, ночь глуха к тебе, бе-бе-бе. Стоишь ослепленный вязким потоком надвигающегося электричества (это фары, малыш). Череда, да череда индифирентного, сиюмоментного огня мимо, мимо, мимо да стороной, по бровке, не касаясь - заразно. Едем дальше - видим мост, на мосту контрольный пост. Стой, ты не нашей реальности, не такой у тебя окрас, вали взад, а то оставим формальности, объясним про тот свет без прикрас. Тихонько пятишься назад, как это у них грубо вышло, лом им в дышло. Но останавливаешь себя, стоять - ни шагу назад, молчать... да молчать. Вот бы с моста, да руки врозь, авось прокатит и руки станут крыльями. Но нет, шалишь, не станут - полномочиев не хватит, сломавшись, прогнутся обратно, к мосту, но крыльями - никогда. И стоишь - дальше, смотришь - ширше, дышишь - глубже, хочешь - ниже. Чувствуешь в полной мере, что ты - кокон грубой, но эластичной мешковины. Низ придавлен подошвой ботинка, а верх (где дырка, куда тебя положили) растяжкой пристегнут к одному из концов молодого месяца. Под мешковиной котенком бьется что-то, о чем не помнить лучше, чем жалеть. Чем сильнее бьется, тем сильнее трется. О мешок, что прочнее гранита, тяжелее свинцовых гробов.

Выдохнешь поглубже морозный воздух, разотрешь хрустящие со стужи ладони. Надо идти, искать надежную берлогу, потаенный окоп. Зимой маскировка затруднена природными условиями, а без маскировки никак нельзя. Рассекретят, что ты такой, а не этакий, поймут, что с тобой каши не сваришь, и полетят клочки по закоулочкам, разгуляется бунт бессмысленный и беспощадный, да в каждой отдельно взятой душе.

На зависть всему миру зима ходит в новой шубе. Туда, сюда вьюгой-пургой прометет, кого-то сблизит, кого-то разбросает по сторонам, как кутят. Как кутят гусары, знает каждый. Как гремят зимние грозы, каждый догадывается.

Так что спешить в тепло. Забыть, кто звал тебя из стылой проруби зимней ночью, когда луна одиноко выла к земле, призывая в свидетели своего одиночества всех волков земных. Но не слышали они ее, только ты подвывал тихонько-тихонько, чтобы не слышали волки земные, ибо их есть царствие земное.

Discuss this in the Forum      Обсудить это на Форуме

Copyright ╘ 2004 by Denis Rudevich
Back to English/Russian Prose Index