Лунный пейзаж

(Юность)

For somewhere in that sacred island dwelt
A nymph, to whom all hoofed satyrs knelt.

Keats, "Lamia", 1.

Кто знал её, никогда не будет прежним. Никогда не перестанет о ней думать. Никогда не научится жить в мире, где её нет. Состав несчастного наполнится невыразимой, бессловесной болью, огромность которой будет вызывать в нём временами острое чувство бессильной паники. И потянутся дни, и душевная пустота никогда не заполнится, и внутренний мир жертвы, как бы ни был богат прежде, порастёт зельем да быльём, превратится в руины, в незаселённую и унылую античную достопримечательность. Спасение несчастный будет искать в первом, что пообещает помочь о ней забыть, - в действиях. Если продолжить эту классическую линию, то он вдруг начнёт особенно ценить заповедь стоика, согласно которой не в бездействии, но в деятельности лежит человеческое добро и зло, порок и добродетель, жизнь и смерть. Хотя и солдатская философия стоицизма ему больше не близка, потому что когда-то её знавший теперь - отчаявшийся. Кажется, что всё, что не есть теперь изнурительный труд и забвение, есть для него верное безумие. Ни ярость, ни податливое спокойствие обречённости не оживляют его. Когда исчезает богатый пиршественный стол Ламии, нет трезвой и мудрой руки, чтобы поддержать оступающегося; нет хитона на дружеском плече, чтобы впитать в себя горячую слезу покинутого. Всё, что есть, - это полустёртый пейзаж, не поддающийся описанию.

Эта женщина - тихое и от природы склонное к нежности существо. Её ласковость неизбывна. Рядом с ней ощущаешь, как голова полнится любовными глупостями, которые всё рвутся с губ или с кончика пера. Возникает и развивается привязанность к аффектированным многоточиям в конце фраз. "Моя любовь - прельстительнейшая из женщин..." В самые простодушные признания голос старается вкладывать воющую животную тоску по ней. Жизнь приобретает какой-то счастливящий заоблачный интерес. И вот, уверенный, что для этого счастья и был он создан, несчастный оказывается совершенно беззащитен, когда теряет его. У него ещё долго не будет ничего, кроме надежды, что всё вернётся на прежнее место. Потому что разум его не может вместить мысли, что здесь всё закончилось и не повторится. Но надежду у него благоразумно отбирают, зная, что это самая мучительная вещь на свете, и он остаётся ни с чем. И так стоит голая жертва в отупении, нашаривая в себе силы на какое-нибудь чувство, чтобы с ним жить дальше, и ничего-то не нашаривает. Чтобы передать это, художник должен нарисовать выскребленную до рейсшинной прямизны мозговую извилину.

Несчастный упирается натруженным слепнущим лбом в стену и только и слышит, что черепной стук да босую шаркотню на одном месте. Для него жизнь остановилась, и трепетание никакой эмоции не пробивает толстый слой безвредной мшистой плесени, покрывающий его напуганную душу. Установлено, что жертва умирает по прошествии одного одинокого года, когда затухает инерция жизненного стремления.

Ламия исчезает и появляется снова. Без неё мир бы не заглох на каком-нибудь повороте, но стало бы скучно. Поэтому чаще всего находится новый юноша на дороге между Сенкреатом и Коринфом, который с грубым словом оттолкнёт трезвую руку философа и без сочувствия посмотрит на предыдущую жертву.

Discuss this in the Forum      Обсудить это на Форуме

Copyright ╘ 2004 by Sergey Karpukhin
Back to English/Russian Prose Index