Молодость

Если подумать, что бы во мне ни боролось, побеждает всегда молодость. Поэтому я счастлив. И чем может это всё кончиться, уже неважно, если начинается всё вот так.

Вечерняя вода искусственного озера в пыльном пригороде смотрит в небо, которое пересекают в разных направлениях штрихи боярышниц и ласточек. Только не могу никому рассказать, что знаю, что умру сегодня, и что мысли перед смертью похожи на успокоившийся день - когда тихо и пахнет дождём.

Что такое старость? Это когда дитя тебя спрашивает, какое это дерево, ты отвечаешь тополь, и тебе становится скучно. Это не про меня. С возрастом растёт только страх встретить самоуверенную седовласую почтенность разочарованным человеком. А я жду от каждой минуты какого-то чуда. С возрастом, понятно, будет таять способность видеть это чудо в жизни, находить в повседневности признаки того, что тебе невероятно повезло. А мне повезло. Мир - ложка мёда в чашке чая.

Мысль, что мне 16 лет, набралась откуда-то сладкого смысла: мне 16 лет, 16 лет мне не будет больше никогда. Тут она необычайно радует, меняя весь свой смысл на горстку счастливых улыбок. Такое ощущение, будто мне вернули мои 16 лет из сорокалетней хмурости или тридцатилетних забот.

*

Его сестре 13 лет, и этот коротко стриженый бесёнок - самый верный его товарищ в его самых опасных играх. Она, garçon manqué, похожа на эльфа, только никогда не лжёт. Оба весело смотрят на молодую жизнь вокруг них. Никакое школьное действо не обходится без их участия и их победы: учёба, театральная артель, сочинение стихов, плавание, иностранные языки. Они легко осваивают новые игры, танцы, слова, знакомства. За этим успехом можно даже не заметить, что эти дети совершенно свободны от страха. Дети с судьбой победителей. Мне кажется, не существует в природе ничего, что бы могло противостоять их молодости.

Но не так давно, рассказывая мне о старом лете, проведённом в нашем большом доме за городом, они рассказывали мне про два разных лета. Том маялся от расслабляющего безделья. Лето осталось в его памяти трехмесячным солнечным ударом фаустовской скуки. А девочка прислушивалась к тому, как звенела, обрушивалась, перекатывалась холодными катышами глины тишина в её комнате. И привезла с собой оттуда спокойную и твёрдую решимость стать актрисой. Том говорит о сестрином выборе с уважением и интересом. Но все девочки хотят быть актрисами в определённом возрасте. Было бы даже странно, если бы она не хотела ею быть. Спрашиваю, что такого было в тишине, что натолкнуло её на этот выбор? Большие широкополые шляпы с перьями, самая осуществимая возможность добиться славы, будучи женщиной? Нет, говорит, тишина - это самое настоящее, что есть на свете, и её нельзя выносить, её надо заполнять словами, действиями, жестами и поступками, какой-нибудь ерундой. А ещё в прошлом месяце они смотрели в городе какую-то пьесу Шекспира, и там была девочка, переодевающаяся то мальчиком, то снова девочкой, - ей это показалось очень близко.

*

Возвратиться в себя, преодолев наконец дрожь пережитой катастрофы, когда отошёл первый ужас утраты, когда при воспоминании о какой-нибудь милой детали зелёная кровь уже не сбивает мозг со спокойного, вытверженного ритма. Пройтись по пустым комнатам, оглядеть голые стены. Окунуться в зеркало и увидеть там нечто большее, чем свой собственный пухнущий, багровеющий труп. В пейзаже за окном искать пресловутый inscape, т.е. то, что природа ревниво прячет от равнодушия, сберегает для влюблённого любопытства. Забыть об этой боли, даже если реальнее её нельзя ничего вообразить.

Его ноги коснулись пола, когда он повис, напряжённо замерев в своей петле, сымпровизированной (как будто это была детская игра) из простыни. Что потом казалось особенно поразительным, так это сила воли, с которой он продолжал тянуть своё тело книзу, к смерти, касаясь одновременно голыми ступнями дощаного пола чердака в родном доме. В родном доме в это время всё было тихо. Его сестра спала в своей комнате, последние его слова, обращённые к ней, вырвавшиеся у него вместо "спокойной ночи", были: "Ты ведь моя девочка, правда?" До конца жизни, наверное, она не перестанет удивляться тому, сколько всего может вместить в себя одна человеческая душа. Потрясающая боль, которая напоминает глыбу оледеневшего яда, проходит в конце концов в истерзанное горло, и переваривается измученными внутренностями, и впитывается иссохшими жилами, и живёт, живёт мозг дальше, хотя не далее как вчера такая возможность жить дальше казалась неприлично смешной фантазией. А ещё в этой душе будет закат, мелодия, последние слова, лицо. Не будет только слов, чтобы обо всём этом рассказать кому-нибудь так, чтобы этот кто-нибудь понял.

Discuss this in the Forum      Обсудить это на Форуме

Copyright ╘ 2004 by Sergey Karpukhin
Back to English/Russian Prose Index